Стихи По эту сторону Слова, слова, слова

Слова, слова, слова

Что-то есть в тебе такое, апрель

* * *

Что-то есть в тебе такое, апрель, 
месяц, квитень, цветень, жерминаль...
А на севере — капель, на золь и гель
расслоилась вся материя. Миндаль
зацветает где-то поюжнее нас.
Но везде ты светел, дымчат, как стекло
в поволоке легкой пыли — хризопраз,
халцедон. И лепестками замело
чашу детскую площадку во дворе,
кроме нескольких песчаных островов.
Так поземку наметает в декабре —
но не так, и самый воздух не таков.
В синих сумерках разменян золотой
месяц первой четверти. Воскрес
ангел божий, отзываемый домой.
Пахнет пряно от разморенных древес,
и земля такая, что лепи
мироздание по новой, от людей
до пасхальных пирогов. И до степи
ходит пришлый ветер тепловой,
то-то есть в тебе такое, что-то есть,
мы и здесь, какие были, и не здесь
и совсем, уже иные, и нам жаль
наше детство, юность, маму. Жерминаль.
Я свечу тебе поставлю, апрель,
да святится твое имя, распускай
своих вечных веток придорожный хмель
и капелей своих водограй.
Я молиться тебе буду — так, шутя,
ты же весел, щедр и без моих хлопот.
А но небу гуляет светлое дитя,
и на земле вce в белом дыму — цветет.

1990 г. 

 

Воображение — не отображение ли просвечивающих миров?

* * *

Воображение — не отображение ли просвечивающих миров?
Заведомое пра-зрение довремени иже испокон веков,
Без обоснования и объяснения, но явленное как покров
Из иноматериальной ткани провиденциальных снов.
На земные язвы яви обволакивающий бальзам...
Достучусь ли изнеможенным сердцем до незримых стен?
Допустимо ли блужданье духа в исповедный храм,
Разрешимо ли душе-блуднице встать с колен?
Дотянусь ли до конца по образу — приподнять чадру.
По пронизывающему подобию — рассмотреть черты?
Собираю имена и мерности, рассыпанные в миру,
Называемые воображением — для простоты.
По одной не собрать. Где собратья мои птицы-голуби, пчелы где?
Где другие милые сердцу сборщики инородных благ?
Везде ли открыты двери доверию, и по своей звезде
Можно ли обнадежиться выйти в звездный архипелаг?
Отрадно мне задавать вопросы — навстречу ответу «да».
Не знаю я, откуда знаю, что иду к себе.
Отдает мне живую матрицу целительная вода.
Что несется по дождевой, веселой, жестяной трубе.
Впитываю, выслушиваю водные, ветрянные голоса,
Лиственно-птичьи памороки, обмороки огородных трав.
Наливаются крутыми яблоками видящие внутрь глаза.
Разливается сердце паводком, смывающим посты застав.
Но самой не насытить стойбища листопадных рощ,
Как не выбрать медов из чашечек всех медуниц.
Хоть и помогает разливаться сердцу благодатный дождь,
Но не восполняет духа сухостой страниц,
Читанных в одиночку. Как же не преломить сей хлеб?
Для чего же родник в лесу, если не для пересохших уст?
Выстрадываю судьбу в сплетении венка судеб,
Но как же боюсь, что цвет мой по сути пуст.
Опадет стало быть, не завяжется — начинай опять,
Пережидая осень, зиму по чужим садам.
Принимаю и это. На земле не привыкать страдать,
Собирать и взлетать с отобранным — не только пчелам и голубям.

1990 г. 

 

Имение

* * *
Имение. Дворянское собрание сочинений. Дом.
Мы тут понедолгу жили — поскольку читали Тургенева.
Том первый. Когда уже вырос Том Сойер и дядя Том
Скончался, мы вдруг оказались средь мебели красного дерева,
Аллеи. Гудящие липы, березы. Меланхоличный пруд.
Завтраки на веранде: выкушайте чашку чаю.
Кофий со сливками, мед... Ласточки промелькнут,
Надрезая небо до нашего века, но не различая
Треска щебечут барышни. Что же, и поделом —
Напролом через сто с лишним лет про себя отметим.
Но странно одушевлен и нами гостеприимный дом,
И более того, временами дороже всего на свете.
Окно. Чья-то голова над пяльцами. Старенькое пиани...
Но уже спешит кузина навстречу, оборвав пассажи.
Отложи эту книжку, не трави себе душу, глотни
Элениум, запивая чаем. Братцы, да ведь это наши
Невытравленные пейзажи — туманное утро, стог.
Стоп. Мы там были конюхами, горничными и так далее.
Не может быть дорог, на самом деле, в пыли дорог
Исчезающий тарантас — а господа уже в Италии.
Опустевшая усадьба. Зачехленные кресла. Пыль
Заволакивает зеркала. Видимо, ожидают Бунина.
Наконец телеграмма: еду. Скрипят ступени. Ваниль
Кладет в тесто стряпуха. Заутрення. Глаза-изюмины
У Катюши. От ладана кружится голова,
На новый лад играются в старой гостинной вальсы.
Куда же это все однако? Десятый том. Глава...
Может, мы — уцелевшие правнуки забытого мезальянса?
Стансы. Невытравленный дым отечества. Как же быть?
А никак. Запереть на ключ траченные древоточцем мебели
И уехать в Италию. Или хотя бы в Молдавию. Нечем крыть.
Нечего бродить по комнатам и шелестеть: мы не были.

1990 г.
 

 

Красная черешня

* * *

Красная черешня, зеленый виноградный лист.
Фиолетовые цветы — те, что принес Антонио
На подоконнике, а на стене иконные
Лики, чей автор, В. К. — художник, авангардист.
Такова моя се ля ви в мае, в цвете и у окна.
Себя в-интерьере не вижу — субъект я или объект.
В конверт можно сложить безответственные письмена.
Закамуфлированные анапестом, и ждать ответ.
Потому что о чем еще я могу написать и как?
Да, вот деталь пропущенная, может быть, интересно:
В. К. — и поэт к тому же, а это, как всем известно,
Чревато. Впрочем, чревовещание — не пустяк.
Письмо, разумеется, предназначено близкому чужаку,
Теперь засургучим горлышко и, бедное, в океан
Житейский запустим. Сколько их па моем веку
Выпущено в предвкушении. Как же, держи карман.
Но жизнь такова, что заставляет себя писать.
Или я такова, ради объективной истины?
Отсюда не разобрать. Авось доплывет до пристани
Какая-нибудь буковка, скорее всего «ять».
Что вообще-то закономерно, как закономерно все.
Особенно — что нас не касается. А что касается нас?
Вас ист дас, диалектика? Видимо, диалект. Внесем
Поправочку в произношение и будет класс.
Ах, красная черешня, рассеянные лепестки
Пионовые на столе, поэзия сама, Япония.
Захлебываюсь, тону, а мне говорят — ирония
Не к месту или, наоборот, по делу, но не с руки.
Потому что у красоты законы. Возьму-ка и посвящу
Бедные свои стихи В. К. А он мне в ответ — портрет.
А лет через сто прославимся. Пророчу не черезчур.
Все может быть, и почему бы нет?

1990 г. 

 

Июньские близнецы

Розы: Глория Дей, Баккара, Супер Стар,
Элизабет Куин, Соня, Рэд Гошар…
И у каждой свои оттенки, характер, черты лица.
На чей день рождения тебя резали, жертвенная овца?
Сделали больно? Так воде это же от большой любви.
Настоящие храмы на том и строятся — на крови.
Невинной, как правило. Так и мы любим — чем больней,
Тем грандиозной храм. Запомнятся леди Джейн,
Анна Каренина, Лейла, мадам Бовари —
От цвета запекшейся вишни до цвета зимней зари.
Подари мне никем не сорванный алый цветок,
Уведи меня на его родину, где восток
Смыкается с западом, куда золотую дверь
Охраняет доверчивый, добрый, душевный зверь,
Не требующий жертвоприношения. Дай мне весть,
Что ты, ведущий меня за руку, уже здесь.
Или ты и есть тот зверь, теплый оборотень, домовой,
Успокой, отогрей меня, на груди косматой и спой
Что-нибудь человеческое, чего давно не слыхать.
Что-нибудь шепотом, тихо укачивая. Я буду спать
Увижу во сне не срезанные, неувядающие цветы.
И войду в этот сон как в воду, но где же ты.
Проводник мой, почему молчишь, и кому сей дар:
Глория Дей, Баккара, Супер Стар?

1990 г. 

 

Два года я в разлуке с луной

* * *

Два года я в разлуке с луной, невидимой из моего окна.
И закатов давно не вижу, и нет на моем небе звезд.
Перехлестывает парапеты видимости вневременная волна,
Но каждую ночь, засыпая, я строю через море мост.
Мужество — разновидность жалости к истинному себе,
Можно сетовать, злиться, делать отрешенный вид.
Я молюсь иногда стихами, но игра словами в мольбе
Смутит и милосердного бога, и меня мутит.
Потому, расслабляя веки, и тяну бессловесный мост.
Расстояния в этот час смещаются, и дальняя сторона
Не очерчивается горизонтом, а вест и ост
Имеют значение только для магнитного веретена.
Чем может каждый спасается, ежели подстережет
На повороте сюжета обочина, где не растет трава.
Вот и приехали, скажет какой-нибудь остроум на тот
Свет перебравшись, и станет качать права.
Своего рода мужество, и что ему до разлук с луной,
Как и мне нет большого дела до равновеликих прав.
Каждый сам по себе и там, но пока не смыло волной,
Я стою над черными водами очередных растрав,
И вижу окно широкое, вид на озеро и такой закат —
Не глазам его, а сердцем выдержать, да и то во сне.
Стало быть стоит, колышится, на чем свет горбат
Тот, что по ночам вытягивался к невидимой стороне.
У каждого свои созвездия невстреченных близнецов.
Но до какой наивысшей степени каждый сам по себе?
Я бы молилась о звездах, глядящих со дна зрачков
И отраженных в водах, подступающих к любой судьбе,
Если бы кто-то сказал мне на отчаянное «не покинь»:
Хватит шептать, не покину, спи спокойно аминь.

1990 г.
 

 

Думала, и не вспомню, оказывается — не могу забыть

* * *

Думала, и не вспомню, оказывается — не могу забыть.
Даю имена предметам, как будто шифрую суть.
Липовый цвет, земляника, всхлипы «не хочу жить»,
Полынь в полноте июля звезды и обратный путь.
Хорошо, что так мало значат сами по себе слова.
В справочниках добирают смысла липовый и полынный цвет.
Хоть и говорят, от любистка, мол, не болит голова,
А в списках лекарственных трав любистка нет.
Люби меня — такого имени предмет неймет.
Нечто более сущее требуется в мой реестр:
Глянцевые баклажаны, арбузы, сотовый мед,
Лекции по минералогии и первый семестр.
Первая осень, морось, заброшенная карусель,
Озябшие руки, губы, горестный папиросный вкус.
И не думала, что запомнится, и что взгляну отсель
В дальние края прапамяти и подыму сей груз.
Существительные имена однако же не так сильно бьют.
Пистолетная оттяжка все-таки не изранит рук.
Некие проспекты, комнаты, заправленный неуют,
Неожиданный Бодлер на тумбочке и конец наук.
И разлука, так себе слово, кабы не за надцать лет
Кабы не казала вовремя каменное свое лицо.
За полночь разговоры, зеленый чай и след
Неотменяемой жизни — неснимаемое кольцо.
Короткая тарантелла, прозвенела и уже прости,
То есть отпусти, прощай, да и слова не суть.
Имена линяют, как змеи, и справочники пусты,
Если их не листают, т.е. если некому пролистнуть.

1990 г. 

 

Никогда не прочтешь эти строки

* * *

Никогда не прочтешь эти строки, а я бы сказала: уйдем,
На какое-то время, из юдоли трудов, за околицу,
Туда, где пахнет и мятой, и маем, и колотым декабрем,
Где душа не оступиться с точки и о тернии не уколется.
Свой устав у нее, вне размеренности календаря,
Сколько лет ей, спроси — не поймет существа вопросам
Я узнала об этом нечаянно, видимо благодаря
Излетающей жизни с приснившегося откоса.
Перейдем полосу отчуждения, вспаханную не затем,
Чтобы нашим ногам увязнуть в пышности чернозема.
Просвистит электричка сзади и стихнет, и станет нем
Воздух до самого горизонта, и все онемеет, кроме
Сумасшедшей кукушки на высокоотпущенных проводах.
Но птиц не убивает током, и потому она разметит
Нам тишину пунктиром, как иногда метит страх.
Одинокую смелость жить на полуприснившемся свете.
Мы перейдем эти полосы расползающегося бытия.
Я не знаю рецепта дороги, но уже по тропе и травам
Мы уйдем из недолгой недоли то катанья, то мытья,
От нытья этой боли зубовной, на какую имеем право.
Но по травам, налитым соком, и пожухлым, и прелым, но
По тропе, не признавшей йог, и забывшей, что значит обувь.
Ты же хочешь уйти, ты же смотришь сейчас в окно,
И затравлен твой взгляд, и затравлено сердце, чтобы
Жил, как все. Протравили нас мышьяком
Осмотрительности, как посадочное зерно на случай
Непредвиденной зараженности. А мы уйдем
За такую околицу, где уже ничему не учат
Околесицей здравомыслия. Ничего, что давно одна
Я хожу по местам, знакомым и, что странно, по незнакомым.
Из окна, быть может, увиденным, но не из моего. Видна
Тебе иногда тень туманная? Феномены и фантомы
Ныне не покидают уст. А есть фантомная боль
В ампутированной конечности, равно и в душе бродячей.
Но я не о том, что без этого не обойти юдоль,
И не о том я, что снявши голову, по волосам не плачут.


1990 г. 

 

Никакими на свете стараниями, не заменить любви

* * *

Никакими на свете стараниями, не заменить любви
Это количество в качество не перейдет никогда.
Отрави свой колодец памяти, оторви
Цепь, на которой болтается заржавленная бадья.
Не судья ты чужим усилиям, не судьба
Пить из копытца дикого воды забытья.
Не твоя эта кладка белая, и не туда
Уводила твоя колдобина — колея.
Но зависают тоской, трясиною серые сны.
Я иду межой огородной а дойти не могу.
Там ожидают меня мужчина с мальчиком, без вины
Наказанные одиночеством. И я бегу.
Но опутаны ноги тяжкою сон-травою.
Я бреду огородной узкой босой тропой.
Сердце мое, ой, приточив, не скули тоской.
Что же я потеряла там, если не свой покой?
Мальчик тот уже вырос и стал красив,
Мужчина тот счастлив, и удача с ним.
Все обрадовалось и образумилось. День тот жив
Только во сне моем сумрачном. Я чужим
Усилиям не судья, но кто чужой, кто я,
Потеряла понятие, и опять межой
Одолеваю занозу в памяти, обхожу края,
Давно покинутые не только мной.
Но никаким на свете стараниям и ничем другим,
Ни страданиям ни покаянием н никакой тоской.
Не заменим тот свет над водами, не искупим,
Но и не разрываем временем. Дождь покой
Мне вместо хлеба насущного, иже с ним.
Сама у себя вымаливаю, ищу примет
Истирания старой записи. Несудим
Неумышленный неубийца, еще и за давностью лет.
Навалилось, однако. Знай мотай до дна
Тащи эту цепь гремучую, и опять иди
По тропе, ускользающей в сумерки, из одного сна
В другую серую колию. Подожди —
То кричу обеззвученно в очередной раз.
Ждут. Стоят, немотствуя. То и болит, что ждут.
Не ждите, милые, там нет ни вас,
Ни меня. Нет, я еще там. Но уже и тут.

1990 г. 

 

Блюз прощания

Так называемая личная жизнь медленно стягивается в точку, 
И выворачивается, черной лилией в неведомое мне пространство
Возможно, четвертое измерение.
Чувствую, как изгорает душа, а плотность ее нарастает,
Скоро и солнечный свет она не вернет обратно.
Прошлое выматывается из клубка, обращаясь тропою в будущее,
Я уже вижу новое детство, ожидающее меня на той тропе.
Стихают рыдания над жизнью, не надо у нее просить поблажек.
Она всегда давала больше, чем вмещает земное сердце.
Наконец поняла: я просто медленно от нее пробуждаюсь.
Но кто из живых не просил: да минует меня эта чаша,
Кто не хотел досмотреть новую серию странного фильма,
Стихи о котором порою реальней самых удачных кадров?
И вот на исходе весна, виноград выпускает побеги,
На вкус они кисленькие, летит тополиный пух, и ветер
Заворачивает изнанку листьев, еще не набравших зелени.
Бывает, жизнь просто ошеломляет, как с ней тогда прощаться,
Пытаться запомнить и каждый ее шепот унести, с собой
Пли принести опять? Но постараюсь не спрашивать, а услышать.
Если допустить, что человек не только частица, но и волна,
Пусть в каком-то ином, неощутимом для нас измерении,
Куда выворачивается из точки моя одночастная жизнь
Бархатным черным цветком — не то вьюнок, не то лилия
В пространство такое же черное, но я — то их различаю
Зрением, похожим на осязание, так вот, ежели допустить,
То уже этого и достаточно. Главное — допустить.
Такие мне снятся сны на исходе весны, такие предположения
Насылаются мне в предсознание, и я домогаюсь попять:
Какой я длины, частоты, амплитуды, и стало быть подвергаюсь
Контактам интерференции с остальными волнами.
До чего же интересно жить.

1990 г.

 
Еще статьи...