Стихи По эту сторону С берега времени

С берега времени - поэма

Спешу исполнить словами строчки, мне отсрочки уже не будет

Спешу исполнить словами строчки, мне отсрочки уже не будет.
Солонее соли печаль на сердце. Вода в сосуде
Испаряется, оставляя налет белесый — выдыхаюсь я, иссякаю,
Исчезаю от слова к слову. Печаль такая —
Солонее соли… Налет шершавый, печать забвенья —
Я пишу одно неоконченное стихотворенье —
Растворенье души во времени. Но опять отступают воды,
И я выхожу из потока мертвых. Кто мне дает свободы
Глоток, иной природы вкус, кто снимает соленый искус?
Кто ведет меня по краешку? Я доверяю риску,
С поиском ритма спаянному. Послесловие невозможно.
Потому не прощаюсь, а посвящаю лишь. Осторожно
Воссоединяю ткани времени. Слишком много
Я взяла на себя. И сошла с дороги любви, и не вышла на дорогу к Богу.
Но что-то все же произошло. Я чувствую — мне дана отсрочка.
Что-то еще будет. Что-то всегда еще будет. Точку
так и не ставлю

1990 г

 

Я ищу человека в Боге

 Я ищу человека в Боге.
Этого слабого, нежного, этого нисколько не всемогущего,
А напротив, изнемогающего в поисках близкой души.
Того, что без конца заглядывает в зеркала: «я ли это?» и «кто есть я?»

Кто без конца заглядывает в глаза другому: «ты ли это?» и «мой ли ты?»
Я кощунствую, сомневаюсь — ищу человека в Боге.
И беседую то с тобой, то с Богом: у него я прошу благодати, у тебя — совета,
У него — прощения, у тебя — сочувствия и понимания.
Ибо кто еще поймет человека, как не такой же несовершенный?
Не для того ли Иисус воплотился, чтобы быть к нам ближе?
Помнит ли он крестные муки, или забыт, как забывает
роженица родовые стоны?
Помнишь ли ты, как ел землю и бил ее кулаками?
В то время, когда я в одиночестве наблюдала, как всходит
пергаментная луна.
Это сейчас я свожу нас вместе, под ту луну и в те ночи,
Раздвигаю материю времени, проникаю сквозь последующие слои.
Кто знает, чего мне стоит это повое творчество,
и не греховна ли моя магия.
Но если отыскивать в человеке Бога, то не способностью ли
творить поделился он с нами?
Творите, но не вытворяйте.
И сегодня мы там, под пергаментною луною говорим о
загадочности мирозданья,
Заездах, парсеках, разбегающихся галактиках —
о Боге даже не помышляем.
Для этого должно пройти двадцать лет.
Или вот еще одна ночь в степи, после того, как мы безмолвно
Проводили закатившееся в балку солнце.
По краям горизонта вспыхивают зарницы, звезд не видно,
Смоляная ночь пропахла полынью, пылью, поднятою стадом — душно.
Мы горячей земле доверились, сухие травы
Колют руки на два три слова отзываемся односложно.
Что-то тянется, близится, что-то должно случиться…
Первая капля водяная бомба, дождь!
Мы подхватываемся, летим в половодье, потоп, затягивающую пучину.
Молнии рвут пространство, к коленям прилипает платье.
Парная вода окатывает дорогу, где твоя рука, какие у тебя глаза! — Какие?
Возвращаемся в мое жилище, затепляем каганец-коптилку.

Знаешь ли, что было дальше? Ах, не говори, что знаешь:
Не было, мол, ничего, и зачем тревожить эту боль о прошлом.
Да ведь все равно же оно прошлое, все равно же!
(Если ты поверишь, что оно было, оно и будет)
Говорят, Туринская плащаница подделка, а не святыня.
Но кто верует, пожмет плечами и на изотопный анализ скажет:
Что мне до ваших формул, до ваших точных расчетов?
Верую, ибо сие обсурдно.
Да и что стоит придумать цифры, оси, координаты,
Вывести закономерности, взвесить, записать в таблицы.
Новые скрижали пишем, старые стираем губкой
Знаешь ли, что было, дальше?
Каждому дано по вере.
Расскажу, когда увидимся, что-то же свершается на небесах.
Выдыхается и второе дыхание, и новые главы истощают силу.
Но Бог даст день и еще даст мне слово.

 

Возможно, что я умираю

Возможно, что я умираю.
Впрочем, как все мы.
Мертвым не больно.

И кукушка свою отходную по опушкам уже отчитала,
И сопрели опавшие листья, и отпели успенье дожди.
Жизнь прошла. Я уже умерла. То, что я повторяю сначала —
После нас, мы отмучились, наши слезы теперь позади
Все прошло, нет потом и сейчас, я словами пути расчищая,
Причащаясь зиме. Что мне Пасха за дальней чертой,
Что мне в мире весна? Я одна, восковая свеча я,
Среди снега зажегшая не скудеющей чьей-то рукой.
Мой огонь ты не видишь, как и слов моих шелест прощальный
Ни дождем не сочтешь, ни потоком последней листвы
То, что я повторяю, это поздний канон поминальный —
Умерла для тебя я, и слова мои тоже мертвы.
Сухо стелятся рифмы, о, какая печаль отреченья,
Сколько дыма в кадильнице, ино пепла на сердце легло.
Потихоньку сгорая, различаю, как тихое тленье
Перед образом теплится чьим-то. Но куда же меня привело
От тебя? Я лишь нить фитиля, и себя я не знаю —
Для чего я любила, ожидала, кляла и уже не звала?
Для кого я жила? Я всего лишь свеча восковая,
Что однажды горела. Занавесь же свои зеркала.
Снеги выпали пеплом, от кукушки пера не осталось,
Улетела за море, никогда не вернется весна.
Тихо тлеет в душе уголек, я не знаю, зачем эта малость —
Я прощалась, простилась, готова, и в мире одна.
И зима. И слова мои так обветшали, застыли, покрыли
Серой скорбной корой все живое, что слоги свело.
Разве так поминают?
Так из праха встают,
Так из пыли
Воскресают однажды, когда всюду от цвета бело.
Град невидимый строю, не читайте по мне отходную.
Даже ты, для кого я вознамерилась в тень отойти,
Погоди, погляди мимо зеркала в даль, на опушку лесную,
Где как раз собираются кукушкины слезки цвести.

 

Кино, Монтаж. Те ножицы, что режут но живому

Кино, Монтаж. Те ножицы, что режут но живому.
Ты продолжаешь сниться мне, ты держишься во мне,
Жизнь продлевая. Но все менее знакомо
Пространство снов моих, все в большей глубине.
Тяжелых сумерек густого водоема.
Я все гляжу, гляжу в лицо твое, черты запоминая,
Касаясь вглядом, рук не в силах поднести.
Господь простит меня, я знаю, пыль земная
Еще со мной, еще держу в своей горсти
Родной суглинок, еще речь родную понимаю.
Меня так много нитей еще держит, отпущения
Грехов еще не скоро я дождусь.
Всю жизнь пишу одно письмо, одно стихотворенье,
Одно дитя ношу, с чем и погибну пусть —
Господь простит, коль это прегрешенье.
Я все вместила в эти строки, всех, кого любила
Пред кем виновна и кому лгала.
Меня несла земля, ее пленительная сила,
Ее ковчег и Арарат, и братская ее могила,
О чем звенят, о чем звенят ее колокола.

 

Какие у меня враги

 «Криница Татьяна, вода льяна, ты очищаешь луга,
берега от кремня, очисти крещеную рожденную рабу
Божью от всех врагов видимых и невидимых,
ненасытных и злобных»


Какие у меня враги, какие
Иные люди могут подглядеть,
Что спрятано в душе, в ее глухие
Углы заторкано? Я мелочная медь,
Сплошное подаяние от многих
Таких же немощных, я сношенная плоть
От плоти столь же нищей. Я с дороги
Своей сошла, чтоб сердце не бороть
Несбыточным. Мне больно ненавидеть
И больно ближним сострадать.
Какие там враги, мои грехи — обиды
Почти что детские, и нечего дерзать
Брать эвересты дикие. Мне надо
Всего то сердце теплое — но чье?
Молчу. Я срыв раскаянья, досада
И злобы худосочное плечо.
Зачем тебе такие откровенья?
Чужая плоть заведомо грешна.
Какая муть, какие подозренья —
Враги, завистники, сторонняя вина.
Мой враг во мне, любимый ненавистный,
Доверчивый обманчивый, такой
Уж мой, что сколь ни лей, а чистой
Не выйти из воды святой.
Самой скрести по сердцу, в закоулки
Заглядывать — возможно ли? По лжи
Не проще ли? Пустое бьется гулко,
Но чисто ли пустое?

Откажи
Мне в снах моих, и не держи меня в своих ладонях больше.
Пусть льется дальше жизнь, как из криницы освященная вода.
Я не забуду никогда тебя,
как и других, как и того монаха,
я такая же горсть праха.

Ты очищаешь берега, луга, кремнистые
дороги к Богу, сердца от жара жадного любви
привязчивой, очисти мою душу от притязаний,
дай ей от иной любви однажды и навеки причаститься.
Аминь.
И это тоже, тебе, такому же, как я, посвящено.

 

Я выдыхаюсь. Ты уже для меня только символ

Я выдыхаюсь. Ты уже для меня только символ.
Уже и в снах твою тень я не облекаю в плоть.
Это естественно. Это естественно — под травой могильной
Выравниваться холмику. Времени размолоть
Ничего не стоит даже флакон стеклянный
Из-под духов — где же запаху устоять?
Я выдыхаюсь, выветриваюсь, испаряюсь, и с неба манной
На меня не слетает больше светлая благодать.
Если мы и раздаем себя другим, то как монету — мелко,
Чтобы нечто сберечь в себе, когда грянет час.
Помнишь — грянул? Это естественно, что часовая стрелка
Ползет медленнее минутной. Не существует нас
Больше таких, какими были. Мы уже только образ,
Вымысел, миф. Силу времени не одолеть
Воображением, не обойти — я пыталась, обменяв на компас
Электронные ходики. Пойдешь на север — смерть
Найдешь, на юг — опять ее, ласковую подругу,
Как и восток на запад сколько ни разменяй, —
Придешь все на тот же полюс небытия. Я выдыхаюсь, туго
Спеленутая тканью данности. Что мне май
Грядущий, если по сердцу скребут железом,
Если нет тебя в моем мире, одна война
Подступает волною к окнам. Это естественная антитеза,
Серая метаморфоза, проза, нет, средняя величина.
Я выдыхаюсь, остается оболочка, оттиск.
Прописная ижица па бумаге, шелуха от слов.
Что мне салюты, бравурные марши после.
Ничейной победы времени. Идет отлов
Веселого, певчего, полуземного царства,
Полоумного лета прочерками в небесах.
Это естественно, если кто то молился и потрясался,
То выдохся и опустошился с сухостью на устах.
И я пишу трактат о потерях, разлуках, смерти.
Все мы в плену убогом, не дерзающие любить,
Не умеющие, не знающие, нищие. Что нам призывы: верьте!
Если мы живого Бога снова повели казнить.

 

Я пишу трактат о любви и радости и полноте бытия

 

Я пишу трактат о любви и радости и полноте бытия.
В светлом луче нет темени, нет времени, его нытья,
Чугунного его литья, и поступи командора нет.
Радуйся, дона Анна, девочка, через триста лет
Нет уже более лет и Леты, ее сонных вод.
Слово не знает времени заупокойных од.
Вольно оно, как музыка, как сладостный жар молитв,
Дымом парит над датами всех коронаций, битв,
Открытий островов, Америки, смены эр и эпох,
Над домыслами бухгалтерии, учитывающей каждый вдох,
Каждую отдачу пульса, чтобы снести в архив¬
Но я выхожу из потока мертвых под укрытье ив.
Заросли, где стенают ветками плакальщицы на века —
Вольно коротка утеха нам, и длинна рука,
Собирающая живые подати. Сестры мои, хватит слез,
Укачало нас теченье мерное, временный анабиоз
Припаду я к каждому стволу прохладному, гладкому, как атлас,
Сестры мои, нету времени, ибо время в нас
Нету для любви ни савана, ни поминальных свеч.
Имя ли забыть любимое? Что еще могу сберечь
Силой неотрывной памяти и не по договорным дням?
Как бы механизм заведенный не был на сей счет упрям —
Пусть себе стучит и тикает, пусть себе горит табло.
Сердце перебьет по-своему, выронит из рук весло.
Хмурый перевозчик бренностей, к берегу прибьет ладью.
Сестры мои, нету времени, эту же я воду пью
С вами из реки забвения, вместе, но полна река
Шепотами воскресения, паводками. А пока
Проповедь свою развеиваю: сестры, все яснее свет,
Нет в нем увяданья, темени, времени и смерти нет.

 

 

Ты ведь одинок, не правда ли?

5
Ты ведь одинок, не правда ли?
А теперь я должна выполнить обещание и заполнить
Пустоту во времени, если его помыслить
В нескольких измерениях, как пространство, но не анфиладой комнат
В мертвенном Эрмитаже и не радужным коромыслом,
Соединяющим такие-то отрезки — а может быть океаном,
Космосом со своими тайнами дыр, галактик.
Объяснимо ли это вообще? Лучше я расскажу, что с нами
Было, летом семидесятого, на одной из практик.
Тема просится в прозу, а впрочем, и напросилась,
Где-то пылится в папках отвергнутый тобой рассказик.
Мир его праху. Тем более, ты и прочитал от силы
Первые две страницы. Я не повторю ни фразы,
Я и воздуха не возьму оттуда, хоть он мне привычен
Просто мы войдем туда по другой дороге —
По которой ты приехал тогда, скован, косноязычен,
Но решителен, потому что приехал. И мы немного
Неуверенно друг друга спрашивали о пустяках, поскольку
Все это было неожиданно. Вечером мы гуляли.
Степь: описание красок, запахов, но знаешь, уже не горько
От той полыни, а скорее сладко — свойство дали,
Которую сейчас приблизим. Солнце садится. Село,
Звезды, если угодно (которых ты не помнишь, ясно).
Теперь мы говорим раскованнее, все-таки ночью тело
Несколько растворяется в душе. Времени не причастно
Чувство — вот оно, живая плазма, пульсирует звездой из бездны.
Мы возвращаемся в мою хатенку, временное жилище, быта
Родственный островок с маятой коптилки, табуретами, в углу железной Утлой коечкой — но все равно уют, ибо дверь закрыта,
Налит чай в стакан, выпит, выкурены сигареты.
Я на койке сижу с ногами, ты у окна напротив.
Заурядная картинка юности — так и утро недолго встретить,
И опять пить чай, гулять и прочее в этом роде.
Что и есть — обрываем бессмертники, уходя все дальше.
У тебя и венок остался, только вылинял, а то и брошен.
Погляди со мной в эту дымку на уходящие спины наши,
Не говори, что этого не было. Вообразить не проще,
Но и не сложнее, чем пережить — а я переживаю это
Опять и опять реальней, чем насущность очага, обедов,
Распорядка дня. Как бы ни было, а здесь мне не хватает света
Видеть жизнь, как есть она, с вопросами, но без ответов. 

 

Нет, я не умираю и не намерена умирать

4
Нет, я не умираю и не намерена умирать.
Иногда я позволяю себе мечтать о тихом, спокойном вечере,
Пусть по радио играла бы такая себе музыка,
Я б вязала, а ты что-нибудь ремонтировал,
От паяльника вился канифольный дымок, смешиваясь
с табачным дымом.
Или ты бы читал, а я чистила картошку к ужину,
Или ты бы чистил картошку, а я комментировала газету
Или ты позвонил бы, открылась дверь, я встала навстречу,
Знаешь, я бы сказала, я что-то ударилась в философию,
Знаешь, сказал бы ты, я решил все бросить, купить домик
в деревне и заняться пчеловодством,
А ты нисколько не изменился, сказала бы я,
Зато ты поседела, но тебе и это идет,
О, сказала бы я, пустяки, не обращай внимания,
Да, ты б ответил, и так мы проговорили бы целый, вечер.
Я знаю, что своими мечтами отсекаю последние твои пути ко мне.
Но я знаю также, что и без моих мечтаний они давно отрезаны.
Дело не в том, что между нами расстояние, время и разные обстоятельства.
И не в старых воспоминаниях дело, разочарованиях, обидах, недоразумениях,
Не в том, что кто-то разлюбил кого-то, а кто-то кого-то так и не полюбил,
Как и не в том, что кто-то полюбил кого-то, а кто-то кого-то
так и не разлюбил.
Может быть, дело в том, что мир трещит, и по трещинам метастазам
Нас пронзает смертельный ток тотального самоубийства.
А может, в чем-то ином, о чем мы пока не догадываемся,
Но что-то в нас чувствует ураган, в мертвой точке которого мы находимся.
Я пишу трактат о печали, потерянности, о горечи,
И посвящая его тебе, потому что если бы ты был рядом,
Он бы не был написан, и уже никто одинокий
Не нашел бы в нем некоторого утешения, прочитав несколько
запутанных строк. 

 

Я еще расскажу и о снах, и о письмах начистоту

3
Я еще расскажу и о снах, и о письмах начистоту,
И о прогулках в прошлое, в эпоху ту,
В которую ведут дорожки, разведанные недавно мною.
В прошлом есть много пауз, длиннот, пустот,
Где происходит то, что оттуда не истечет
Сюда — что нам кажется изнаночной стороною
Однажды случившегося, вариантом. И посему
Не доверяем мы странному зрению своему —
С какой это стати время берет у пространства свойства?
Разве в нашей памяти Сервантес живее, чем Дон Кихот?
Так кто же в Испании жил тогда? Скажешь — тот,
Кто кости оставил. Мы верим костям. Геройство
Безумного рыцаря, что там ни говори,
Сомнительней частной жизни, чьи декабри,
Апрели и августы хоть что-то значат.
Все требует доказательств, свидетельств. Иисус Христос
Костей не оставил, и стало быть тут вопрос:
А был ли такой? Если не был—то все иначе.
Шекспира, говорят, не было. Офелия там, Макбет —
Это все призраки, наваждение, суета сует,
Да и где им всем поместиться?
Но мы с тобой были. В семидесятом году. В степи
Собираем бессмертники. Скажешь — не было? Потерпи.
Переверни страницу. 

 
Еще статьи...