Стихи По эту сторону Осенние сентенции

Осенние сентенции

Жизнь продолжается. Сын

Осенние сентенции

Шорты, колготки, пеленки, бутылочки с кашей, пустышки,
Краски, картинки, флажки, «мои первые книжки»,
Санки, коньки, новогодние елки, сосульки, капели,
Кубики, мишки, дворы, карусели, качели,
Ели — не ели? горчичники, банки, микстуры, простуды.
Кашли, дожди, сквозняки, «из отдельной посуды»,
Бабочки, майские ночи, жуки, носороги, олени, бронзовки,
Ролики, рамы, педали, наклейки, штурмовки, кроссовки,
Марки, монеты, ракушки, морские узлы, баттерфляй,
Репсы, билеты, автобусы, фуникулеры, трамваи,
Классы, собрания, речи, зануды, заразы, занозы,
Слезы, обиды, царапины, аппендициты, наркозы,
Копья, охотники, мамонты, маугли, гномы, незнайки,
Шпаги, мушкеты, пираты, гаити, таити, ямайки,
Галстуки, формы, значки, дневники, капитанские дочки,
Строчки, столбцы, теоремы, четверки, пятерки, примочки,
Кошки, щепки, лишаи, стрептоциды, зеленки, аптеки,
Клятвы, дуэли, миледи, гасконцы, кортесы, ацтеки,
Кванты, парсеки, галактики, лодки, каникулы, снасти,
Радуги, росы, костры, абрикосы, зеленые яблоки, масти,
Козыри, биты, ракетки, ферзи, викторины, кросворды,
Кисти, гуаши, мазки, акварели, цветы, натюрморты,
Бабушки, тетки, девчонки, сады, соловьи, бородавки,
Справки, поправки, котлеты, пельмени, салаты, добавки,
Омы, амперы, нейтроны, протоны, транзисторы, магнитофоны,
Струны, битлы цеппелины, кино, скорпионы,
Кофе, вино, сигареты, экзамены, сессии, шпоры,
Споры, булгаковы, фрейды, христы, заратустры, моторы,
Сдачи, удачи, просчеты, пролеты, звонки, телеграммы.
Девочки. Парни. Знакомые. Люди. Не папы. Не мамы.
1991 г.

 

Хоть бы вы ласточки, принесли утерянные мной слова

Осенние сентенции

* * *
Хоть бы вы ласточки, принесли утерянные мной слова.
Стрекочете. То расстегиваете молнию дня, то застегиваете.
Иду по шраму застежки в полночь — слепа, жива,
Безмолвна. Перебираю наощупь ступеньки, пороги, и те
Нe переступаю, только трогаю. Ночь, и стало быть все не так,
Не там и не тем, и я ничего не прошу и не жалую —
Кроме слов. На них обнищала и оголодала, и натощак
Ничего не можется. Какую-нибудь тропочку, обветшалую
Найти бы и выйти в расхристанный нараспашку день.
Хоть бы какой муравей притащил какую придаточную соломинку,
Заброшенное сказуемое, причастие — дорогой женьшень,
Корень жизни: на вот ка испей и себе оскомину
Медленного отмирания. Это же не хлеб, а всего лишь свет —
Слово. Я его теперь и у цветов выпрашиваю,
Маков полевых, что мне передал сосед,
Сторож с гаражей. Даже если и стала старше я
На какие-то сорок лет, выданных мне, вероятно, в долг,
То не благодаря вещам, а скорее благодаря названиям.
Но слова потеряли плоть, национальность, пол,
И я перебираю их как камешки на берегу отчаяния.
Щедрое на маки лето — недобрая примета, знак
Глада ли, смертоубийства, мора ли, — позабыто и уже неведомо.
Зря у них выпрашиваю света, вглядываюсь, как в маяк,
В яркое, — не то ищу нащупываю и наследую.
Бьюсь языком в надтреснутый колокол чугунного добытия:
Это я, Господи! Узри, исцели слепоту врожденного онемения.
Дай назвать словом камешек, поднятый со дна ручья,
Со сна — не доходя до берега, до кромки местоимения.
Хоть бы пчелы, бабочки, майские жуки, сверчки
Что-то бы напели вовремя, нажужжали, нашуршали. Чуткое
Ухо разовью в себе, чтоб слушать перебои, шумы, толчки.
Но когда? Время потеряно, долг не отдан, еще минутка, и —
дайте света, белого задыхаюсь без воздушных слов.

Без причин и следствий не объяснишь, кто ты есть и есть ли ты.
Это я, морской, камешек, брошенный в чужой улов,
Бывший черепок узорчатый, сосуд надтреснутый —
Что-то он хранил, держал в себе, не давал разлить,
Как-то он служил, руки холодил — неужели это я?
Да кто же я?
Не могу сказать, назвать не знаю как, объяснить — что нить
Жаждущему дать. Но нечего. Слепа, пуста, ничтожнее
Придорожных трав по удушливой немоте в ночи.
Сердце, да хоть ты откликнись, хоть ты — не молчи!


1991 г. 

 

Меня покинуло время

Осенние сентенции

* * *
Меня покинуло время
Отступило, как море, и не плещется больше у моих ног.
Прошлое и будущее сомкнулись,
Меня вытолкнуло на необитаемый остров Сейчас и Здесь.
Обломок кораблекрушения, точка в мире, соринка в чьем-то глазу.
Когда отступает море, обнажается дно,
По сути дела почва, на которой вскоре можно пахать и сеять.
Так я переболела Богом, выносив в себе —
Теперь он растворился в море.
Высокий вал опал, далеко отступило море.
Жду чего-то, собираю семена растений
Вглядываюсь в горизонт, спокойно,
Так спокойно — почти тревожно.
Межвременье мое, что ты значишь?
Так необитаемо, обнаженно Сейчас и Здесь,
Что глаз не выдержит и сморгнет соринку.
Меня смоет первая же навернувшаяся слеза.
Ни корабля, ни голубя — а как далеко видно!
Ракушки, мелочь прибрежная, милостыня ежедневных дней.
Обломки кораблекрушений удобряют почву.
Будет ли доброй? Будет ли Будет — где начала его?
Так во мне заболело время,
Так вынашиваю его в себе, и, пока жива — бессмертна
Далеко видно во все концы Вселенной,
Но чем дальше видно, тем вопросов больше.
Тем обнаженней остров души, затерянной в мире.

Время, я не выболела еще тобою,
Я еще брежу твоими бредами, я еще вижу себя Отсюда.
Что-то еще должно случиться.
Жду — научилась ждать, приглядываюсь.
Прислушиваюсь, приживаюсь, удерживаюсь на одной реснице
Значит, время меня еще не покинуло — отступило,
Отдало часть себя, чтобы образовался остров,
Который и есть непонятное Я.


1991 г.

 

Детство Крым, белые розы, зацветающие в декабре

Осенние сентенции

* * *
Детство Крым, белые розы, зацветающие в декабре,
Или они же неподвижной июньской ночью
Счастье — это ослабление боли, при уличном фонаре
Читанная книга жизни — зато воочью
Клочья лет, опадающие белые лепестки,
Устилающие смысла будущего в две руки
С неизбежной осечкой — тут как тут издержки
Вероятности Провидения Новая любовь, повтор.
Но вопреки грамматике все таки неповторимо
Счастье — передышка между приступами, уговор,
Что только благодаря нищему познается милость. Мимо
Сердца не пронесешь тревоги, только если оно болит —
Познается по-настоящему. Передайте кардиограмму
По следующему адресу: город Энск, Полевая стрит,
Не забывайте жену, подругу, а также маму
Кем-нибудь была каждому, но никому — судьбой,
Однако все, что ни происходит, к лучшему, о, я послушна.
Счастье — это. Господи, мне хорошо в любой
Паузе онемения. Если кому-то нужно
Быть еще кем-то — дай возвратить долги,
Память подскажет: детство, запертое на ночь в доме,
А за окном хруст веток, ухающие шаги,
Розы, неврозы, слезы — все это в четвертом томе
Фрейда описано. Впрочем, шит налицо проем,
Спутаны нити Парки, собственно, без причины
Мелочь воспоминания, выскочившая потом,
Присказка бутафора в глубине витрины —
Заметем следы, приплетем сюда какой-нибудь ширпотреб,
Что-нибудь посущественней, чем цветы с потаенной бомбой
Жизнь трагична, но трагизм плодотворен и насущ, как хлеб
Счастье! Ишь чего, уголок в бездомной
Зрелости — это уже предел,
Средтсво утоления боли. Дальше, говорят, — молчанье
Спутаны нити, сорваны (розы ли?), так что и пряхи мои не у дел,
Ямбы упали в ямы, варварство, одичание,
Правые правы — это уже не стихи,
Не исповедь, а истерика, многоорганный опус
Из слез, не выплаканных в детстве. И будущее, в две руки
Вычесленное, не сбывается. Но почему-то ложится в пропись.

1991 г. 

 

Ты последний, кто меня любил

Осенние сентенции

* * *
Ты последний, кто меня любил.
(Помню, как завязывал шнурки на моих осенних туфлях
Или клонил ко мне голову). Пишу из последних сил
Последнее посвящение, гадаю на остывших углях
Того, что звалось любовью. Как мне узнать — ты жив?
Куда обращаться? Торопиться ли собирать пожитки?
Рано или поздно ведь… Если бы: река, обрыв —
И полететь туда ласточкой. Красиво. И никого в убытки
Не вводить, а раствориться в водах бы, налегке.
Ты говорил: я тоже. Боже, до чего греховна память.
Древние курганы, ханы с челядью... Нo в реке.
А еще лучше в море — только пойдешь кругами.
Сладко. Есть такое место в Крыму — Судак,
Или Карадаг, Гурзуф — там мое сердце тенью воспоминаний
Кружится, ищет чего-то. Там детство мое, как знак
«Стоп» — не пускает к тебе, не дает в признаний
Пошлость пропасть, и от унижения меня спасет 4
От снижения полета в пропасти, — видишь ли, опять красиво.
Пропадать, так с музыкой. Рифма — это чистый чет.
Смерть же — нечет, нечисть. Мое дело живо.
Если помню, как ты поправлял на мне платок,
Как переносил на руках с поезда на перекрестный поезд.
Мне бы знать только: жив ли ты, несет поток
Времени пас в себе где-то рядом, то есть, —
Есть ли смысл? А может быть, лучше ничего не знать.
Верить, что не только жив, но и как и прежде...
Не гадать, не выгадывать, не жить ни вспять
Ни как-либо побоку, не доверяя себя надежде.
И чего боюсь? Нечего уже бояться, не начнешь с нуля
Жизнь, пропущенную через фильтры бережных воспоминаний
Не говоря о скорбях, разлуках. Нет, я это нависала для
Выхода из летаргии собственных заклинаний,
Заклинаний, исканий смысла соскользнуть в обвал.
Лишь бы не больно, потому что так долго больно —
Это перебор, но разве кто-нибудь обещал,
Что должно быть иначе? И разве не добровольно
Ты выбрал меня, чтобы через, пропасть лет
Сказать: я тоже. И я тоже. Но для чего-то слова терзаю.
Возвратить тебе твой билет? (Которого нет).
Не писать тебе? Да ведь адреса — все равно не знаю.

1991 г. 

 

Что-то по пишется нынче, вчера, и третьего дня не писалось

Осенние сентенции

* * *
Что-то по пишется нынче, вчера, и третьего дня не писалось.
Тоска, меланхолия, черная череда, мутная побежалость.
Дождь по карнизу, рассеяный стук, дряблый, седой марафонец.
Падаю, чувствую — нe спасут молитвы черниц, затворниц.
Кто предал, того предадут вдвойне, так не ропща сиротствуй.
Стыдно молиться, забыться бы вне — ворохом домоводства.
Бог это тот, кто во мне и с кем беседую, возражая, каясь.
Нo не надо посредников, скрипит рефрен стула, живем, шатаясь.
Нанизываем слова па леску дней, но рассыпятся бусы, четки.
Перетрутся нитки, скорей — у дверей ноябрь стоит сироткой.
Дай жухлый грош, листья умерли от желтухи и низкой температуры.
Боже, Боже мой, как несет в окна музыкой Одессы-дуры.
Свадьбы, проводы в армию, слезоточивый вой, небо заматовело,
Пот на стекле выступил, но Боже мой, мне-то какое дело.
Пляшую и вешают, режутся в домино, в кино или на дискотеку.
Мне-то чего, но падаю внутрь на дно милому, родному веку.
Зонтик раскрою над письменным своим столом, вот она, литургия.
Дождь настучит, потерянный во сне псалом: дни мои, дорогие,
Нe уходите на цыпочках, без дат, без чисел, крестиков, двоеточий.
Без отпеваний умер лист, желтый, с рядами строчек.
Можно писать короче, скромней, стройней, но всюду неразбериха,
И хочешь не хочешь из павших дней складывается эта книга.
Альманах листопада, радиоактивный дым, но нам говорят, что чисто.
Пора бы привыкнуть — не собирать за сим рассыпанное монисто,
Уйти в монастырь, перестать латать словами остаток смысла.
Да что нам, не умирать ли стать, и небо, как тать, нависло.
Чужое ненастье, похмельный день, безденежье, несвобода,
И настроение набекрень, не пишется, хоть ты в воду,
Хоть по воду — но этот повод есть кощунственное уродство.
Сиротство же тихо, пеняй не здесь, истребовав чудотворца.
Пиши, будто ходишь, красиво так, как ходят, что пишут, крали
Что губы сказали, что прорыдал простак на фене где-нибудь на вокзале
Свежему новобранцу. А листья пали, и возврата оттуда нету.
Купи билет все равно куда, не проспали мы, по белу свету
Нагуляемся еще, компостер выверить тридцать три дырочки алфавита
И точка. И больше, что ни говори, а тема немоты закрыта.

1990 г.  

 

Бог, ты умер, а значит ты жил, ты был

Осенние сентенции

V

Бог, ты умер, а значит ты жил, ты был, значит
можешь воскреснуть — приди, находилось новое племя,
которое тебя ожидает.
Ты дал нам неверие, поругание имени твоего,
чтобы мы пришли к тебе снова, но с другой стороны.
Напрасно церкви твои возрождают, кадят, звонят и поют,
ты иной, потому что ты умер, и мы иные, ибо убили тебя,
и придешь ты теперь к нам с другой стороны.
Знали смирение перед силой твоей, любовью твоей —
огнем попаляющим, ревнивой, взыскующей, вот и убили тебя
и познали бунт перед силой твоей, и познали, как леденящ
одиночества пепел — ищем согласно с силой твоей.
Зачем переживаю я жизнь свою, мучаюсь ее надеждой,
а ужас пьет мое сердце и жнет его колос за колосом, молча —
и я замолкаю, чтобы больше не слышать свой тихий ропот.
Судьба, затягивай круче, клади на крышу оставшихся дней
краеугольный свой гнет, не гнушайся, испытывай, раз начала,
смертным пепозволительно плакать.
Как из серого семени вырастают разноцветные лепестки,
как из капли влаги рождается человек по образу и подобию Бога,
как из слез отчаянья и проклятий слагаются мудрые строки?
Не знаем, но зачем-то живем и чего-то ищем, сжигаем иконы
и растаптываем кресты, подкладываем динамит под храмы,
поем под знаменами, рождаемся заново — молоды и свободны —
мы стряхнули прах, а дряхлого бога убили.
Но вот пришло время собирать расточенные камни со стертыми
письменами, искать потаенное Имя, и на ледяном пепелище
не сметь признаваться себе, что есть в покаянии сладость.
Слабость силу долит, губы просят воды, и ночь не начнется,
покуда на небо не выйдет из темной кулисы хотя бы одна
начинающая звезда.
Бог, ты долго отсутствовал, дав нам свободу взросления,
но мы, беспризорные дети, выросли только телами и тешимся
ими, не зная, что делать с тем что болит в глубине, морфий
любой отвергая — Бог, ты живешь в каждом из нас, и это
оскорбительно, что ты так страдаешь.
Боже, Боже, вот уже сколько веков мы создаем тебя
по образцу и подобию своему, когда же ты оживешь и придешь
к нам со славой?

 

Кто ты, мой ангел-хранитель

Осенние сентенции

IV


Кто ты, мой ангел-хранитель, может быть, ты — соглядатай,
молча стоишь за плечом и читаешь не только стихи,
но и частные письма?
Может быть, знаешь слова, утаенные сердцем,
но полные зла и досады, странные, страшные, мутные мисли,
чумные мистерии тела?
Кто ты, несущий добро, наблюдающий в щель меж мирами, словно подросток в царапину в банном окне?
Где то досье, куда наблюденное молча заносишь,
тихо скорбя, что на черные буквы скоро не станет чернил?
Редко, должно быть, выводишь значки голубые, радуясь,
пишешь кудряво — не наспех, не то что бред стенограммы
грехов.
Кто ты, во мне пребывающий, строго следящий снаружи,
чей ты агент и помощник, предтеча и стражник, неужто
светел твой лик и зовешься ты совестью Божьей?
С кем же он весть совместил и сложил свое бремя на плечи
бренные плоти — ей ли влагалищем быть духу огня? а лучу его
ножны такие едва ли сгодятся.
Что, как прожектор, он ищет во тьме мирозданья,
души ли ловит, на путь наставляя? но свет его только слепит.
Кто ты — за правым плечем? ты мне привиделся белою птичкой,
С, неба слетевшей и лапками вросшей прямо в лопатку мою.
Я этот сон не забуду — как шла по зеленому лугу
к белому скромному храму, и с вешнего неба слетела
малая пташка ко мне на плечо — запиши его почерком светлым.
Только чернила на то и чернила, не могут быть светлыми, ибо
слово светло и невинно, пока несказанно, и сон мой —
просто соблазн и издевка, коль словом рассказан.
Разве я выясню, кто ты, только запутаю карты,
ну как не выпадет длинной дороги, а главное, птиц придорожных,
шумящих в терновых кустах.
Знаешь ли что запиши: многое жаль, но дороги —
длинной, извилистой, ранней, в замше травы под росою —
отого жальче всего.
 

 

Мне заменили кровь, я знаю, в синих венах течет другая

Осенние сентенции

III


Мне заменили кровь, я знаю, в синих венах течет другая — 
легче и светлей, но не могу привыкнуть к ней, и закипает
душа, что бродит на оставшихся дрожжах.
Я много потеряла, уцелела одна душа, чтоб дальше разрастаться
И заполнить пустоты, замещая собою тех, кого я потеряла.
Любила я, а значит умирала — любовь закапчивается
только смертью, а значит воскресала, потому что
воскреснуть можно, только умерев.
Меня, любили тоже, благодарность копилась в сердце —
я в ответ любила, а значит умирала и теряла — только тот,
кто много потерял, и знает, как обретают душу.
Не знала я, что забывать нельзя того, что было прежде,
предавать нельзя ни памяти, ни духа тех, кого однажды
любили мы — любовь одна и в сердце неделима.
И ненависть я знала, и отчаясь ее умилостивить,
тоже отдавалась волне горячей злобы, чтобы выйти
на берег новых дней опустошенной, и эту пустоту должна
заполнить собой новорожденная душа.
Ей одинокой быть и омываться освобожденной кровью,
что светлее и легче становиться будет дальше,
пока земное в ней не перебродит, и муть уйдет,
и камни растворятся.
Как долго обретается душа, как долго зверь
смиряется в неволе и выбирает друга из людей,
как тяжела от выбора свобода, и смутен мир растерянным
глазам.
Но кровь заменена, как я просила, как я ждала,
любовью перемучась и ненавистью высушив себя,
как я молила на камнях истертых, в неведомое руки простерев.
Еще не все узнала, что мне должно, еще иной любви я не узнала,
Иду к себе дорогой бесконечной, весь мир собой она опоясала,
И чтоб к себе прийти, мне нужно долго весь мир пересекать.
И если б знать — приду ли я к себе? 

 

Опальная дымка упала на светлые ясени

Осенние сентенции

II


Опальная дымка упала на светлые ясени.
Прекрасное исстари время печальницы осени
В окно мое видно, как сумерки гасят свечение
Фламинговых красок на западе, даже звучание
Стихает, и дети немые по улице бегают
И чем-то за давностью лет упокоенным трогают.
Стоит, не шелохнется время — недолго, но все-таки
Еще одна четка скользит из руки нерасчетливой.
Орехи блестят черепами в траве под деревьями,
И что-то во мне пробуждают — мозги-полушария
Скорлупку разбили, и даль прояснилась за думкою
Какого-то снимка с краями от старости ломкими.
Такие же осени, столько же тихо печальные,
Ничем не запретные, но неотчетливо тайные
Летальные письма, а может быть листья, а может быть
Причастная мысль о предчувствии — жили и не жили.
Но нежели думать о лете и водах забвения,
Не лучше ли вспомнить цветы и хотя бы названия.
Цветы хризантемы, и как они пахнут особенно,
Совсем не цветами, а дымом тоски одиночества.
И осень о том же еще когда девочкой бегала
И дымное это, полынное пальцами трогала.
В ответ оно пахло угрюмо и горько и холодно
Ставало в душе, что уже просыпалась от небыли.
Мы некогда не были, спали в пеленах, незрелые,
Неспелые к смерти, молочные ядра под черепом.
Под белым чепцом, а о том, где мы были до этого.
Неведомо в сумерках осени жизни, неведомо
И то нам, куда перейдем, но свечение тихое
Заката печально без крика и стопа и ярости. 

 
Еще статьи...