Стихи

Стихи - Татьяна Макарова

Июньские близнецы

Слова, слова, слова

Розы: Глория Дей, Баккара, Супер Стар,
Элизабет Куин, Соня, Рэд Гошар…
И у каждой свои оттенки, характер, черты лица.
На чей день рождения тебя резали, жертвенная овца?
Сделали больно? Так воде это же от большой любви.
Настоящие храмы на том и строятся — на крови.
Невинной, как правило. Так и мы любим — чем больней,
Тем грандиозной храм. Запомнятся леди Джейн,
Анна Каренина, Лейла, мадам Бовари —
От цвета запекшейся вишни до цвета зимней зари.
Подари мне никем не сорванный алый цветок,
Уведи меня на его родину, где восток
Смыкается с западом, куда золотую дверь
Охраняет доверчивый, добрый, душевный зверь,
Не требующий жертвоприношения. Дай мне весть,
Что ты, ведущий меня за руку, уже здесь.
Или ты и есть тот зверь, теплый оборотень, домовой,
Успокой, отогрей меня, на груди косматой и спой
Что-нибудь человеческое, чего давно не слыхать.
Что-нибудь шепотом, тихо укачивая. Я буду спать
Увижу во сне не срезанные, неувядающие цветы.
И войду в этот сон как в воду, но где же ты.
Проводник мой, почему молчишь, и кому сей дар:
Глория Дей, Баккара, Супер Стар?

1990 г. 

 

Два года я в разлуке с луной

Слова, слова, слова

* * *

Два года я в разлуке с луной, невидимой из моего окна.
И закатов давно не вижу, и нет на моем небе звезд.
Перехлестывает парапеты видимости вневременная волна,
Но каждую ночь, засыпая, я строю через море мост.
Мужество — разновидность жалости к истинному себе,
Можно сетовать, злиться, делать отрешенный вид.
Я молюсь иногда стихами, но игра словами в мольбе
Смутит и милосердного бога, и меня мутит.
Потому, расслабляя веки, и тяну бессловесный мост.
Расстояния в этот час смещаются, и дальняя сторона
Не очерчивается горизонтом, а вест и ост
Имеют значение только для магнитного веретена.
Чем может каждый спасается, ежели подстережет
На повороте сюжета обочина, где не растет трава.
Вот и приехали, скажет какой-нибудь остроум на тот
Свет перебравшись, и станет качать права.
Своего рода мужество, и что ему до разлук с луной,
Как и мне нет большого дела до равновеликих прав.
Каждый сам по себе и там, но пока не смыло волной,
Я стою над черными водами очередных растрав,
И вижу окно широкое, вид на озеро и такой закат —
Не глазам его, а сердцем выдержать, да и то во сне.
Стало быть стоит, колышится, на чем свет горбат
Тот, что по ночам вытягивался к невидимой стороне.
У каждого свои созвездия невстреченных близнецов.
Но до какой наивысшей степени каждый сам по себе?
Я бы молилась о звездах, глядящих со дна зрачков
И отраженных в водах, подступающих к любой судьбе,
Если бы кто-то сказал мне на отчаянное «не покинь»:
Хватит шептать, не покину, спи спокойно аминь.

1990 г.
 

 

Думала, и не вспомню, оказывается — не могу забыть

Слова, слова, слова

* * *

Думала, и не вспомню, оказывается — не могу забыть.
Даю имена предметам, как будто шифрую суть.
Липовый цвет, земляника, всхлипы «не хочу жить»,
Полынь в полноте июля звезды и обратный путь.
Хорошо, что так мало значат сами по себе слова.
В справочниках добирают смысла липовый и полынный цвет.
Хоть и говорят, от любистка, мол, не болит голова,
А в списках лекарственных трав любистка нет.
Люби меня — такого имени предмет неймет.
Нечто более сущее требуется в мой реестр:
Глянцевые баклажаны, арбузы, сотовый мед,
Лекции по минералогии и первый семестр.
Первая осень, морось, заброшенная карусель,
Озябшие руки, губы, горестный папиросный вкус.
И не думала, что запомнится, и что взгляну отсель
В дальние края прапамяти и подыму сей груз.
Существительные имена однако же не так сильно бьют.
Пистолетная оттяжка все-таки не изранит рук.
Некие проспекты, комнаты, заправленный неуют,
Неожиданный Бодлер на тумбочке и конец наук.
И разлука, так себе слово, кабы не за надцать лет
Кабы не казала вовремя каменное свое лицо.
За полночь разговоры, зеленый чай и след
Неотменяемой жизни — неснимаемое кольцо.
Короткая тарантелла, прозвенела и уже прости,
То есть отпусти, прощай, да и слова не суть.
Имена линяют, как змеи, и справочники пусты,
Если их не листают, т.е. если некому пролистнуть.

1990 г. 

 

Никогда не прочтешь эти строки

Слова, слова, слова

* * *

Никогда не прочтешь эти строки, а я бы сказала: уйдем,
На какое-то время, из юдоли трудов, за околицу,
Туда, где пахнет и мятой, и маем, и колотым декабрем,
Где душа не оступиться с точки и о тернии не уколется.
Свой устав у нее, вне размеренности календаря,
Сколько лет ей, спроси — не поймет существа вопросам
Я узнала об этом нечаянно, видимо благодаря
Излетающей жизни с приснившегося откоса.
Перейдем полосу отчуждения, вспаханную не затем,
Чтобы нашим ногам увязнуть в пышности чернозема.
Просвистит электричка сзади и стихнет, и станет нем
Воздух до самого горизонта, и все онемеет, кроме
Сумасшедшей кукушки на высокоотпущенных проводах.
Но птиц не убивает током, и потому она разметит
Нам тишину пунктиром, как иногда метит страх.
Одинокую смелость жить на полуприснившемся свете.
Мы перейдем эти полосы расползающегося бытия.
Я не знаю рецепта дороги, но уже по тропе и травам
Мы уйдем из недолгой недоли то катанья, то мытья,
От нытья этой боли зубовной, на какую имеем право.
Но по травам, налитым соком, и пожухлым, и прелым, но
По тропе, не признавшей йог, и забывшей, что значит обувь.
Ты же хочешь уйти, ты же смотришь сейчас в окно,
И затравлен твой взгляд, и затравлено сердце, чтобы
Жил, как все. Протравили нас мышьяком
Осмотрительности, как посадочное зерно на случай
Непредвиденной зараженности. А мы уйдем
За такую околицу, где уже ничему не учат
Околесицей здравомыслия. Ничего, что давно одна
Я хожу по местам, знакомым и, что странно, по незнакомым.
Из окна, быть может, увиденным, но не из моего. Видна
Тебе иногда тень туманная? Феномены и фантомы
Ныне не покидают уст. А есть фантомная боль
В ампутированной конечности, равно и в душе бродячей.
Но я не о том, что без этого не обойти юдоль,
И не о том я, что снявши голову, по волосам не плачут.


1990 г. 

 

Никакими на свете стараниями, не заменить любви

Слова, слова, слова

* * *

Никакими на свете стараниями, не заменить любви
Это количество в качество не перейдет никогда.
Отрави свой колодец памяти, оторви
Цепь, на которой болтается заржавленная бадья.
Не судья ты чужим усилиям, не судьба
Пить из копытца дикого воды забытья.
Не твоя эта кладка белая, и не туда
Уводила твоя колдобина — колея.
Но зависают тоской, трясиною серые сны.
Я иду межой огородной а дойти не могу.
Там ожидают меня мужчина с мальчиком, без вины
Наказанные одиночеством. И я бегу.
Но опутаны ноги тяжкою сон-травою.
Я бреду огородной узкой босой тропой.
Сердце мое, ой, приточив, не скули тоской.
Что же я потеряла там, если не свой покой?
Мальчик тот уже вырос и стал красив,
Мужчина тот счастлив, и удача с ним.
Все обрадовалось и образумилось. День тот жив
Только во сне моем сумрачном. Я чужим
Усилиям не судья, но кто чужой, кто я,
Потеряла понятие, и опять межой
Одолеваю занозу в памяти, обхожу края,
Давно покинутые не только мной.
Но никаким на свете стараниям и ничем другим,
Ни страданиям ни покаянием н никакой тоской.
Не заменим тот свет над водами, не искупим,
Но и не разрываем временем. Дождь покой
Мне вместо хлеба насущного, иже с ним.
Сама у себя вымаливаю, ищу примет
Истирания старой записи. Несудим
Неумышленный неубийца, еще и за давностью лет.
Навалилось, однако. Знай мотай до дна
Тащи эту цепь гремучую, и опять иди
По тропе, ускользающей в сумерки, из одного сна
В другую серую колию. Подожди —
То кричу обеззвученно в очередной раз.
Ждут. Стоят, немотствуя. То и болит, что ждут.
Не ждите, милые, там нет ни вас,
Ни меня. Нет, я еще там. Но уже и тут.

1990 г. 

 

Блюз прощания

Слова, слова, слова

Так называемая личная жизнь медленно стягивается в точку, 
И выворачивается, черной лилией в неведомое мне пространство
Возможно, четвертое измерение.
Чувствую, как изгорает душа, а плотность ее нарастает,
Скоро и солнечный свет она не вернет обратно.
Прошлое выматывается из клубка, обращаясь тропою в будущее,
Я уже вижу новое детство, ожидающее меня на той тропе.
Стихают рыдания над жизнью, не надо у нее просить поблажек.
Она всегда давала больше, чем вмещает земное сердце.
Наконец поняла: я просто медленно от нее пробуждаюсь.
Но кто из живых не просил: да минует меня эта чаша,
Кто не хотел досмотреть новую серию странного фильма,
Стихи о котором порою реальней самых удачных кадров?
И вот на исходе весна, виноград выпускает побеги,
На вкус они кисленькие, летит тополиный пух, и ветер
Заворачивает изнанку листьев, еще не набравших зелени.
Бывает, жизнь просто ошеломляет, как с ней тогда прощаться,
Пытаться запомнить и каждый ее шепот унести, с собой
Пли принести опять? Но постараюсь не спрашивать, а услышать.
Если допустить, что человек не только частица, но и волна,
Пусть в каком-то ином, неощутимом для нас измерении,
Куда выворачивается из точки моя одночастная жизнь
Бархатным черным цветком — не то вьюнок, не то лилия
В пространство такое же черное, но я — то их различаю
Зрением, похожим на осязание, так вот, ежели допустить,
То уже этого и достаточно. Главное — допустить.
Такие мне снятся сны на исходе весны, такие предположения
Насылаются мне в предсознание, и я домогаюсь попять:
Какой я длины, частоты, амплитуды, и стало быть подвергаюсь
Контактам интерференции с остальными волнами.
До чего же интересно жить.

1990 г.

 

Меня ничем нельзя уже купить

Слова, слова, слова

* * *

Меня ничем нельзя уже купить.
А вдруг да можно? Скажем, земляникой
В неурожайный год или двуликой
Манерой правду говорить.
Сирень завяла — в доме не стоит,
Хрусталь напрасно воду обтекает.
А вдруг да зеркало меня не повторяет
И за окном переменился вид?
Я думаю, меня нельзя предать.
Но если можно — значит, сердце живо?
Как в том дому, где в заокопье ива
Клонила шелковую гладь.
Ни дать, ни взять — мне этот диамант
Не по душе, мне хочется теряться
В предположениях и ждать в тени акаций
Какой-нибудь развязки наугад.
А ландыши стоят, и запах сладкий
Слегка гнилой кислинкой отдает.
Мечта идет с оглядкой и в обход
И счет ведет не по-порядку.
А мысль еще подступней и темней.
Но вдруг да можно словом обозначить.
Как ткется слепо, чисто неудачу
Холстина календарных диен?
Та плащевица тела и души
Единственной для прочих заурядной.
Что ткется молча в комнате прохладной.
В сосредоточенной тиши.
Чего ж бояться? Легче искупить,
Чем выкупить, и вымыслу предаться
Свободному, и ждать в тени акации
Оказии еще раз посетить 

Cей мир в его минуты роковые,
А оные достанутся всегда.
Хрусталь напрасно тешится — вода
Питает срезы ножевые.
Но вдруг да можно выжить и спасти
Цветение, и выпустить коренья,
И, пронизав хрусталь оцепененья,
И холстину дней перерасти?
На дать, ни взять — защита от обид,
От одиночества, злопамятной утраты
А вдруг да зеркало вернет координаты
И облик мой возобновит?
Я выйду из дому, где ива под окном
Мир застилит расшитою листвою,
Не оглянусь и больше не раздвою
Себя в сознании, своем.

1990 г.

 

Черствый хлеб и вода

Слова, слова, слова

* * *
Черствый хлеб и вода. Ничего, говорю, жить можно,
Лишь бы тропы воображения не заросли травой,
По которой петляет память и осторожно
Разворачивает миражный рисунок свой.
Подорожная росповедь, роспись на перекрестке
Росный ладан, ладони благосветной на плече.
Причащается сердце черствым и пресным,
А цветет адонисом в золотом луче.
Кандалы и цепь. Ну и что, если тянет в юность
Потайной сквозняк и апрелями дышит грудь,
И запляшут тени по стенам и скажут струны
Из органных глубин, что прояснился путь,
Подорожник, подлунный братец, скоро ли до Венеры?
Дымчатые тают тропы и холодит роса.
Я всхожу на мостки дрожащие любви и веры
Над такою бездной внизу – не отвесть глаза.
Ничего, промолчу в себя, и на «нет» дорога
Простирается в крест падению, в долгое «да».
Все идет Изольда на зов Тристанова рога,
Все летит на Землю несорванная звезда.
Не оглядывайся, Орфей, протяни всковую нитку,
Топь выпутывается из нитей, новоявленностью дыша,
Тихо в мире, но настораживает улитку
Что-то стонущее в шепоте камыша.
Так добавится завиток к терпеливой ее спирали
По разверстке троп, стекающих в оболонь.
Черствый хлеб не камень, и кандалы едва ли
Занимали сердце, вынесенное на ладонь.
Росный ландыш по лесу, след от велосипеда,
Свернутая восьмеркой достопамятная петля.
Ничего, говорю, вдыхая, беда – не победа
Небытия не знающего своего нуля.
Подорожная пошлина – свет в глубине туннеля.
«Только пепел знает, что значит сгореть дотла»
Так сказал поэт, из иного дыша апреля
В май, и теперь я знаю, что черемуха зацвела.

1990 г. 

 

Тоскую по людям

Слова, слова, слова

* * *

Тоскую по людям. Смута.
Корыто мое разбито.
Выловили золотую рыбу,
Светлую чешую содрали
На перламутр для пуговиц. Люди
Чечевицу уже не сеют,
Первородство продано оптом.
Шепотом обметало губы,
«Брат мой» — занемело в небе,
«Дитя мое» — холодеет в сердце.
Некуда деться. Люди
В студень выварили кости.
Ко мне в гости
Xодит розовая протоплазма.
Судачим о биомассе, мечем бисер
Пo поводу директрисы. За чашкой чая
Отмечаем праздники Христовой муки.
Баю-бай, укачиваем совесть. Люди
Корчевали лес, чтобы осот посеять.
Вырос. Серебрится под лунным светом.
И об этом поэты сонеты лепят.
Пустыри. Пустыни. Звезда Полынь.
Пепел. Разве я одна такую
Судьбу вынашиваю, так тоскую
По людям? Кто-то же сказал «аминь»
Мне в рифму кто-то же меня услышал
На пепелище. Есть тут кто?

1990г. 

 

Преломление

Слова, слова, слова

Я люблю полдень, лето, залах смолы и хвои.
Наканифольте смычки, кузнечики розовой паранойи —
Вспомним, как это было, какие шуршали травы
Отроческой эйфории, божьей хвалы и славы.
Кладбище в лесу сосновом. Золотые слезы.
Лень. Тень от бабочки. Все растворено в наркозе
Умиротворения, легкого всепрощения, благодати.
Дремлют кресты, раскинув руки не для распятий
Скорее объятий, скорее братских или сыновних.
Дремлют сирень отцветшая и спит терновник.
Такой печали от счастья и не отличаешь сразу.
А еще я люблю лирические рассказы,
В этом доме милостыню принимали за милосердие.
В этом доме каждый душевный грош пробовали на зуб.
Складывали и подсчитывали — ступенечками в бессмертие,
Вниз. Но слова, что временами слетали с губ,
Воспаряли выше, достигали мезонина, крыши,
Скворечника, где трещали клювами нежные отец-мать.
Да не хлебом единым все же — здесь и духовной пище
Знали цену и вкус. И поэтому воспарять
Не возбранялось, скорее наоборот — но в меру.
Мера ценилась даже больше, чем самый вкус.
Но наверху всегда так — этикет, манеры,
Зато и поэтов знают не как-нибудь, а наизусть.
Пусть. Нам главное — дожить, чтобы нас опять любили.
Не цитировали, то есть не смахивали библиотечной пыли
До золотой кадрили в щедром солнечном свете.
На портрете нету лица, как у девушек в кордебалете.
Помни о смерти, чтобы никогда не забывать о жизни.
Как вино в амфоре, слово настаивается в афоризме.
Пока вдруг не распробуешь и не поймешь, пьянея
Так вот о чем речь. Подчас и печаль полнее –
По скрытой красоте — счастья. Сколько противоречий
В этой жизни неновой, особенно же под вечер.
Затеплим же свечи. Слова остаются в силе.
Боже, как это нужно — чтобы нас опять любили!

1990 г.