Стихи

Стихи - Татьяна Макарова

Что-то по пишется нынче, вчера, и третьего дня не писалось

Осенние сентенции

* * *
Что-то по пишется нынче, вчера, и третьего дня не писалось.
Тоска, меланхолия, черная череда, мутная побежалость.
Дождь по карнизу, рассеяный стук, дряблый, седой марафонец.
Падаю, чувствую — нe спасут молитвы черниц, затворниц.
Кто предал, того предадут вдвойне, так не ропща сиротствуй.
Стыдно молиться, забыться бы вне — ворохом домоводства.
Бог это тот, кто во мне и с кем беседую, возражая, каясь.
Нo не надо посредников, скрипит рефрен стула, живем, шатаясь.
Нанизываем слова па леску дней, но рассыпятся бусы, четки.
Перетрутся нитки, скорей — у дверей ноябрь стоит сироткой.
Дай жухлый грош, листья умерли от желтухи и низкой температуры.
Боже, Боже мой, как несет в окна музыкой Одессы-дуры.
Свадьбы, проводы в армию, слезоточивый вой, небо заматовело,
Пот на стекле выступил, но Боже мой, мне-то какое дело.
Пляшую и вешают, режутся в домино, в кино или на дискотеку.
Мне-то чего, но падаю внутрь на дно милому, родному веку.
Зонтик раскрою над письменным своим столом, вот она, литургия.
Дождь настучит, потерянный во сне псалом: дни мои, дорогие,
Нe уходите на цыпочках, без дат, без чисел, крестиков, двоеточий.
Без отпеваний умер лист, желтый, с рядами строчек.
Можно писать короче, скромней, стройней, но всюду неразбериха,
И хочешь не хочешь из павших дней складывается эта книга.
Альманах листопада, радиоактивный дым, но нам говорят, что чисто.
Пора бы привыкнуть — не собирать за сим рассыпанное монисто,
Уйти в монастырь, перестать латать словами остаток смысла.
Да что нам, не умирать ли стать, и небо, как тать, нависло.
Чужое ненастье, похмельный день, безденежье, несвобода,
И настроение набекрень, не пишется, хоть ты в воду,
Хоть по воду — но этот повод есть кощунственное уродство.
Сиротство же тихо, пеняй не здесь, истребовав чудотворца.
Пиши, будто ходишь, красиво так, как ходят, что пишут, крали
Что губы сказали, что прорыдал простак на фене где-нибудь на вокзале
Свежему новобранцу. А листья пали, и возврата оттуда нету.
Купи билет все равно куда, не проспали мы, по белу свету
Нагуляемся еще, компостер выверить тридцать три дырочки алфавита
И точка. И больше, что ни говори, а тема немоты закрыта.

1990 г.  

 

Бог, ты умер, а значит ты жил, ты был

Осенние сентенции

V

Бог, ты умер, а значит ты жил, ты был, значит
можешь воскреснуть — приди, находилось новое племя,
которое тебя ожидает.
Ты дал нам неверие, поругание имени твоего,
чтобы мы пришли к тебе снова, но с другой стороны.
Напрасно церкви твои возрождают, кадят, звонят и поют,
ты иной, потому что ты умер, и мы иные, ибо убили тебя,
и придешь ты теперь к нам с другой стороны.
Знали смирение перед силой твоей, любовью твоей —
огнем попаляющим, ревнивой, взыскующей, вот и убили тебя
и познали бунт перед силой твоей, и познали, как леденящ
одиночества пепел — ищем согласно с силой твоей.
Зачем переживаю я жизнь свою, мучаюсь ее надеждой,
а ужас пьет мое сердце и жнет его колос за колосом, молча —
и я замолкаю, чтобы больше не слышать свой тихий ропот.
Судьба, затягивай круче, клади на крышу оставшихся дней
краеугольный свой гнет, не гнушайся, испытывай, раз начала,
смертным пепозволительно плакать.
Как из серого семени вырастают разноцветные лепестки,
как из капли влаги рождается человек по образу и подобию Бога,
как из слез отчаянья и проклятий слагаются мудрые строки?
Не знаем, но зачем-то живем и чего-то ищем, сжигаем иконы
и растаптываем кресты, подкладываем динамит под храмы,
поем под знаменами, рождаемся заново — молоды и свободны —
мы стряхнули прах, а дряхлого бога убили.
Но вот пришло время собирать расточенные камни со стертыми
письменами, искать потаенное Имя, и на ледяном пепелище
не сметь признаваться себе, что есть в покаянии сладость.
Слабость силу долит, губы просят воды, и ночь не начнется,
покуда на небо не выйдет из темной кулисы хотя бы одна
начинающая звезда.
Бог, ты долго отсутствовал, дав нам свободу взросления,
но мы, беспризорные дети, выросли только телами и тешимся
ими, не зная, что делать с тем что болит в глубине, морфий
любой отвергая — Бог, ты живешь в каждом из нас, и это
оскорбительно, что ты так страдаешь.
Боже, Боже, вот уже сколько веков мы создаем тебя
по образцу и подобию своему, когда же ты оживешь и придешь
к нам со славой?

 

Кто ты, мой ангел-хранитель

Осенние сентенции

IV


Кто ты, мой ангел-хранитель, может быть, ты — соглядатай,
молча стоишь за плечом и читаешь не только стихи,
но и частные письма?
Может быть, знаешь слова, утаенные сердцем,
но полные зла и досады, странные, страшные, мутные мисли,
чумные мистерии тела?
Кто ты, несущий добро, наблюдающий в щель меж мирами, словно подросток в царапину в банном окне?
Где то досье, куда наблюденное молча заносишь,
тихо скорбя, что на черные буквы скоро не станет чернил?
Редко, должно быть, выводишь значки голубые, радуясь,
пишешь кудряво — не наспех, не то что бред стенограммы
грехов.
Кто ты, во мне пребывающий, строго следящий снаружи,
чей ты агент и помощник, предтеча и стражник, неужто
светел твой лик и зовешься ты совестью Божьей?
С кем же он весть совместил и сложил свое бремя на плечи
бренные плоти — ей ли влагалищем быть духу огня? а лучу его
ножны такие едва ли сгодятся.
Что, как прожектор, он ищет во тьме мирозданья,
души ли ловит, на путь наставляя? но свет его только слепит.
Кто ты — за правым плечем? ты мне привиделся белою птичкой,
С, неба слетевшей и лапками вросшей прямо в лопатку мою.
Я этот сон не забуду — как шла по зеленому лугу
к белому скромному храму, и с вешнего неба слетела
малая пташка ко мне на плечо — запиши его почерком светлым.
Только чернила на то и чернила, не могут быть светлыми, ибо
слово светло и невинно, пока несказанно, и сон мой —
просто соблазн и издевка, коль словом рассказан.
Разве я выясню, кто ты, только запутаю карты,
ну как не выпадет длинной дороги, а главное, птиц придорожных,
шумящих в терновых кустах.
Знаешь ли что запиши: многое жаль, но дороги —
длинной, извилистой, ранней, в замше травы под росою —
отого жальче всего.
 

 

Мне заменили кровь, я знаю, в синих венах течет другая

Осенние сентенции

III


Мне заменили кровь, я знаю, в синих венах течет другая — 
легче и светлей, но не могу привыкнуть к ней, и закипает
душа, что бродит на оставшихся дрожжах.
Я много потеряла, уцелела одна душа, чтоб дальше разрастаться
И заполнить пустоты, замещая собою тех, кого я потеряла.
Любила я, а значит умирала — любовь закапчивается
только смертью, а значит воскресала, потому что
воскреснуть можно, только умерев.
Меня, любили тоже, благодарность копилась в сердце —
я в ответ любила, а значит умирала и теряла — только тот,
кто много потерял, и знает, как обретают душу.
Не знала я, что забывать нельзя того, что было прежде,
предавать нельзя ни памяти, ни духа тех, кого однажды
любили мы — любовь одна и в сердце неделима.
И ненависть я знала, и отчаясь ее умилостивить,
тоже отдавалась волне горячей злобы, чтобы выйти
на берег новых дней опустошенной, и эту пустоту должна
заполнить собой новорожденная душа.
Ей одинокой быть и омываться освобожденной кровью,
что светлее и легче становиться будет дальше,
пока земное в ней не перебродит, и муть уйдет,
и камни растворятся.
Как долго обретается душа, как долго зверь
смиряется в неволе и выбирает друга из людей,
как тяжела от выбора свобода, и смутен мир растерянным
глазам.
Но кровь заменена, как я просила, как я ждала,
любовью перемучась и ненавистью высушив себя,
как я молила на камнях истертых, в неведомое руки простерев.
Еще не все узнала, что мне должно, еще иной любви я не узнала,
Иду к себе дорогой бесконечной, весь мир собой она опоясала,
И чтоб к себе прийти, мне нужно долго весь мир пересекать.
И если б знать — приду ли я к себе? 

 

Опальная дымка упала на светлые ясени

Осенние сентенции

II


Опальная дымка упала на светлые ясени.
Прекрасное исстари время печальницы осени
В окно мое видно, как сумерки гасят свечение
Фламинговых красок на западе, даже звучание
Стихает, и дети немые по улице бегают
И чем-то за давностью лет упокоенным трогают.
Стоит, не шелохнется время — недолго, но все-таки
Еще одна четка скользит из руки нерасчетливой.
Орехи блестят черепами в траве под деревьями,
И что-то во мне пробуждают — мозги-полушария
Скорлупку разбили, и даль прояснилась за думкою
Какого-то снимка с краями от старости ломкими.
Такие же осени, столько же тихо печальные,
Ничем не запретные, но неотчетливо тайные
Летальные письма, а может быть листья, а может быть
Причастная мысль о предчувствии — жили и не жили.
Но нежели думать о лете и водах забвения,
Не лучше ли вспомнить цветы и хотя бы названия.
Цветы хризантемы, и как они пахнут особенно,
Совсем не цветами, а дымом тоски одиночества.
И осень о том же еще когда девочкой бегала
И дымное это, полынное пальцами трогала.
В ответ оно пахло угрюмо и горько и холодно
Ставало в душе, что уже просыпалась от небыли.
Мы некогда не были, спали в пеленах, незрелые,
Неспелые к смерти, молочные ядра под черепом.
Под белым чепцом, а о том, где мы были до этого.
Неведомо в сумерках осени жизни, неведомо
И то нам, куда перейдем, но свечение тихое
Заката печально без крика и стопа и ярости. 

 

Осень, печаль моя осень, опять ты приходишь, крадучись

Осенние сентенции

I


Осень, печаль моя осень, опять ты приходишь, крадучись,
ветер твой светел и чист, но как сердце сжимается, ветер!
Небо твое на закате, как свежезаваренный чай
в чашке, в которую солнце упало.
Небо, ты чаша осеннего чая, печаль моя, тихое небо.
Спелое время, созрели плоды твои, яблоки, груши,
выкачан мед, и по Спасу дары освятились.
Будут к весне плодородны твои семена, а печали
радостью новой взойдут, но сейчас утоли их надеждой.
Осень моя, твое солнце покойно, но тянет тревога
пить паутинную к сердцу, и в кокон его обращает.
Что так сжимает его, ущемляет и сушит, и мучит?
Может быть, лопнет когда-нибудь сердце
и бабочкой вылетит в небо? Может быть, лопнет, как семя,
и вырастет в колос пшеничный?
Так ли томятся плоды твои в житницах наших?
Осень, печаль моя, видишь, как согнуты плечи —
даром, что ноши не видно, но видно согбенье.
Вынесу ль, небо мое, эту чашу с дарами на солнце?
Хочется все донести, но шатает с усталости, слабость
шепчет: бросай, все равно не дойдешь, надорвешся.
Яблоня клонит плоды, посмотрю на нее и утешусь,
мимо, колодца пройду, загляну и подумаю смутно:
не иссякает вода, сколько ни черпают люди.
Может, иссякла бы, если б никто не черпал?
Листья еще зелены, а на кустах виноградных
даже и нежных, младенческих, только раскрытых немало.
Сын мой, пойдем в виноградник, посмотрим на новые листья.
Гроздья поспели и наземь ложатся, а помнишь, когда ты
с девочкой бегал смотреть, как цветет виноградник?
Осень, зачем ты ясна и туманна, грустна и прекрасна,
слово несешь ли какое, есть ли в тебе назиданье,
или печаль утешает, но мы понимать не умеем?
Осень, соседка моя, разве плечи твои не устали,
разве уста твои ветер не высушил? — Что ты!
Только слегка остудил. 

 

Что-то есть в тебе такое, апрель

Слова, слова, слова

* * *

Что-то есть в тебе такое, апрель, 
месяц, квитень, цветень, жерминаль...
А на севере — капель, на золь и гель
расслоилась вся материя. Миндаль
зацветает где-то поюжнее нас.
Но везде ты светел, дымчат, как стекло
в поволоке легкой пыли — хризопраз,
халцедон. И лепестками замело
чашу детскую площадку во дворе,
кроме нескольких песчаных островов.
Так поземку наметает в декабре —
но не так, и самый воздух не таков.
В синих сумерках разменян золотой
месяц первой четверти. Воскрес
ангел божий, отзываемый домой.
Пахнет пряно от разморенных древес,
и земля такая, что лепи
мироздание по новой, от людей
до пасхальных пирогов. И до степи
ходит пришлый ветер тепловой,
то-то есть в тебе такое, что-то есть,
мы и здесь, какие были, и не здесь
и совсем, уже иные, и нам жаль
наше детство, юность, маму. Жерминаль.
Я свечу тебе поставлю, апрель,
да святится твое имя, распускай
своих вечных веток придорожный хмель
и капелей своих водограй.
Я молиться тебе буду — так, шутя,
ты же весел, щедр и без моих хлопот.
А но небу гуляет светлое дитя,
и на земле вce в белом дыму — цветет.

1990 г. 

 

Воображение — не отображение ли просвечивающих миров?

Слова, слова, слова

* * *

Воображение — не отображение ли просвечивающих миров?
Заведомое пра-зрение довремени иже испокон веков,
Без обоснования и объяснения, но явленное как покров
Из иноматериальной ткани провиденциальных снов.
На земные язвы яви обволакивающий бальзам...
Достучусь ли изнеможенным сердцем до незримых стен?
Допустимо ли блужданье духа в исповедный храм,
Разрешимо ли душе-блуднице встать с колен?
Дотянусь ли до конца по образу — приподнять чадру.
По пронизывающему подобию — рассмотреть черты?
Собираю имена и мерности, рассыпанные в миру,
Называемые воображением — для простоты.
По одной не собрать. Где собратья мои птицы-голуби, пчелы где?
Где другие милые сердцу сборщики инородных благ?
Везде ли открыты двери доверию, и по своей звезде
Можно ли обнадежиться выйти в звездный архипелаг?
Отрадно мне задавать вопросы — навстречу ответу «да».
Не знаю я, откуда знаю, что иду к себе.
Отдает мне живую матрицу целительная вода.
Что несется по дождевой, веселой, жестяной трубе.
Впитываю, выслушиваю водные, ветрянные голоса,
Лиственно-птичьи памороки, обмороки огородных трав.
Наливаются крутыми яблоками видящие внутрь глаза.
Разливается сердце паводком, смывающим посты застав.
Но самой не насытить стойбища листопадных рощ,
Как не выбрать медов из чашечек всех медуниц.
Хоть и помогает разливаться сердцу благодатный дождь,
Но не восполняет духа сухостой страниц,
Читанных в одиночку. Как же не преломить сей хлеб?
Для чего же родник в лесу, если не для пересохших уст?
Выстрадываю судьбу в сплетении венка судеб,
Но как же боюсь, что цвет мой по сути пуст.
Опадет стало быть, не завяжется — начинай опять,
Пережидая осень, зиму по чужим садам.
Принимаю и это. На земле не привыкать страдать,
Собирать и взлетать с отобранным — не только пчелам и голубям.

1990 г. 

 

Имение

Слова, слова, слова

* * *
Имение. Дворянское собрание сочинений. Дом.
Мы тут понедолгу жили — поскольку читали Тургенева.
Том первый. Когда уже вырос Том Сойер и дядя Том
Скончался, мы вдруг оказались средь мебели красного дерева,
Аллеи. Гудящие липы, березы. Меланхоличный пруд.
Завтраки на веранде: выкушайте чашку чаю.
Кофий со сливками, мед... Ласточки промелькнут,
Надрезая небо до нашего века, но не различая
Треска щебечут барышни. Что же, и поделом —
Напролом через сто с лишним лет про себя отметим.
Но странно одушевлен и нами гостеприимный дом,
И более того, временами дороже всего на свете.
Окно. Чья-то голова над пяльцами. Старенькое пиани...
Но уже спешит кузина навстречу, оборвав пассажи.
Отложи эту книжку, не трави себе душу, глотни
Элениум, запивая чаем. Братцы, да ведь это наши
Невытравленные пейзажи — туманное утро, стог.
Стоп. Мы там были конюхами, горничными и так далее.
Не может быть дорог, на самом деле, в пыли дорог
Исчезающий тарантас — а господа уже в Италии.
Опустевшая усадьба. Зачехленные кресла. Пыль
Заволакивает зеркала. Видимо, ожидают Бунина.
Наконец телеграмма: еду. Скрипят ступени. Ваниль
Кладет в тесто стряпуха. Заутрення. Глаза-изюмины
У Катюши. От ладана кружится голова,
На новый лад играются в старой гостинной вальсы.
Куда же это все однако? Десятый том. Глава...
Может, мы — уцелевшие правнуки забытого мезальянса?
Стансы. Невытравленный дым отечества. Как же быть?
А никак. Запереть на ключ траченные древоточцем мебели
И уехать в Италию. Или хотя бы в Молдавию. Нечем крыть.
Нечего бродить по комнатам и шелестеть: мы не были.

1990 г.
 

 

Красная черешня

Слова, слова, слова

* * *

Красная черешня, зеленый виноградный лист.
Фиолетовые цветы — те, что принес Антонио
На подоконнике, а на стене иконные
Лики, чей автор, В. К. — художник, авангардист.
Такова моя се ля ви в мае, в цвете и у окна.
Себя в-интерьере не вижу — субъект я или объект.
В конверт можно сложить безответственные письмена.
Закамуфлированные анапестом, и ждать ответ.
Потому что о чем еще я могу написать и как?
Да, вот деталь пропущенная, может быть, интересно:
В. К. — и поэт к тому же, а это, как всем известно,
Чревато. Впрочем, чревовещание — не пустяк.
Письмо, разумеется, предназначено близкому чужаку,
Теперь засургучим горлышко и, бедное, в океан
Житейский запустим. Сколько их па моем веку
Выпущено в предвкушении. Как же, держи карман.
Но жизнь такова, что заставляет себя писать.
Или я такова, ради объективной истины?
Отсюда не разобрать. Авось доплывет до пристани
Какая-нибудь буковка, скорее всего «ять».
Что вообще-то закономерно, как закономерно все.
Особенно — что нас не касается. А что касается нас?
Вас ист дас, диалектика? Видимо, диалект. Внесем
Поправочку в произношение и будет класс.
Ах, красная черешня, рассеянные лепестки
Пионовые на столе, поэзия сама, Япония.
Захлебываюсь, тону, а мне говорят — ирония
Не к месту или, наоборот, по делу, но не с руки.
Потому что у красоты законы. Возьму-ка и посвящу
Бедные свои стихи В. К. А он мне в ответ — портрет.
А лет через сто прославимся. Пророчу не черезчур.
Все может быть, и почему бы нет?

1990 г.